Hornblower power
got a light, handsome?
Только после того, как Джим обосновался в городе – когда ребята на улице попробовали навредить ему, когда после посещения ресторана очнулся в полицейском участке с признаками передозировки, и уже задолго, как чья-то черная машина отправила его в кювет, - Освальд появляется в нем. Масштабы этой неприятности все ещё не видны Джиму с трех шагов, что он может сделать за границу Готэма – просторы занимательного пейзажа пустынны, его машина не выдержит ничего кроме городского гравия. За тысячу миль, поглядывая на карту где-нибудь в Финляндии, он бы расчертил запутанную сеть, централизованную и паучью. Под маской безобидности не изобрести такое. Гордон вычислил бы его в два счета, один вид, сообщающий всю ненависть, обращенную к нему, нелюдимость и появление в ужасных компаниях.
Но Джим разглядел не это, столкнувшись так близко, что пришлось еще и связаться. Угрозу и бесправие, но на это он натаскан, и все равно не так бросалось в глаза, как замешательство и безнадежность. Они взаимосвязаны настолько просто, что Джим проигрывает ему один пистолетный выстрел.
Когда Джим вытряхивает из него обещание убраться прочь из города, он ведь не может покинуть Готэм сам, Освальд повторяет фразу, которой много раз завершались его уговоры, ультиматумы и угрозы. «Мы друзья». Они оба в замешательстве от нее.
Джим спасает его в первый, в второй и в третий, нехотя и за спиной, каждый раз это испытание, он так старается не продуть, что перебарщивает и во многом граница для него стирается. Иногда он думает он сможет победить все зло на свете, обвести вокруг пальца, однажды всего свернув с своего честного пути. У тех, кому он противостоит, нет ни одного пункта в кодексе, Гордон следует тысяче.
Он, честное слово, не понимает, что следит за Кобблпотом, даже после того, как узнает марку его галстука. Как узнает расположение мебели в его доме, его врача, еще прежде чем достает его номер. Однажды Джиму приходит сообщение от него, татуировкой на плече агента, вытаскивающего Джима из ловушки Фальконе – «ты должен мне большую услугу». Что Освальду может понадобиться от него, взамен чего он помогает закрыть самые серьезные из дел и обеспечить Барбаре безопасность? Чертова дюжина услуг, в этом городе на Джима уже криво смотрят, и он копирует этот подозрительный взгляд в зеркале; «что ему нужно?», пока Освальд не появляется на его пороге.
- Эти двери всегда казались полиции ничем иным, как стеклом.
Кобблпот, оглядываясь, проходит, приняв предупреждение за приветствие.
- Действительно думаешь, будто четверть города еще не знает о нас?
Звучит просто смешно. Не знает о том, что невменяемый преступник вытаскивает последнего честного полицейского из самых глубоких последствий его профессионализма. Это слишком длинно.
Освальд, вышедший из дома за выпавшим из окна листом, в одежде, какую носят за городом или выбирают случайно и торопясь, в его рюкзаке энергетики и еда, которую берут с собой путешественники. Он не умрет, если Джим выгонит его. Точно таким же Джим сбегал из дома, бесцеремонным и молчаливым, но он не был ни преступником, ни лжецом.
Не говорил в лицо, как Освальд обязан ему за каждый побег.
- Это не на очень долгий срок, - Освальд говорит, смотря в пол, - но, кажется, я не смогу покинуть твою квартиру на час или два, если тебе…когда…в случае если ты этого захочешь.
- Как тогда ты добрался до меня?
В ответ он улыбается как сумасшедший.
- С завтрашнего дня, Джеймс! - Он почти засмеялся сквозь улыбку, но затем его слова стали четче и серьезней. - Я могу уйти сейчас, если это по-настоящему невозможно. Правда, я очень буду стараться не тревожить тебя.
Если он смоется, одна из двух сторон сравняет квартиру с каменным гравием. Полицейский и преступник - маятник почти уравновешивается.
В первый же вечер он сносит все полки над диваном, падая на какой-то чертов светильник. Тяжелые медные часы бьют Освальда, в темноте хватающегося за стены, по голове и он теряет сознание, а затем это переходит в сон, и утром Джим пытается нащупать его пульс. Он не может сделать этого, но такой способ добраться до Кобблпота просто детский для Готэма, даже без крови – только синяки от острых ударов книг. Джим прикладывает лед и от холода Освальд открывает глаза. Они смотрят друг на друга просто по-идиотски, все это так и выглядит, как Джим обнаружил его с рассветом, между диваном и перевернутым столиком.
- Я думал это самая безопасная квартира в Готэме. Но я забыл, я почти ничего не знаю об этом.
- Ты быстро научишься.
Освальд думает, он жалеет что ответил так. Яснее всего на свете – ничто не исправит наклонностей и характера, всем навыкам не заменить его излишней просвещенности. Но Освальд вправду учится всему быстро, приспосабливаясь, а не пытаясь понравится, а потому это занимает меньше двух дней, как он становится ненавязчивым и бесшумным, как выясняет для Джима информацию, не выходя из квартиры, как он точно знает, во сколько Джим вернется, он заказывает еду и они пол ночи сидят перед телевизором. Когда он в темноте приносит себе на подносе гору бокалов и наутро Джим просыпается, смахивает и ловит одной рукой легкое стекло.
Рядом, переваливается через ручки кресла, в бокалах была не вода, - видит Гордон, пока его сосед вздрагивает, напевает, и сверкает глазами; детектив чертов, - Освальд не здоров и не бледен, и в каком-то хреновом наряде, совершенно другой человек, но только все психи похожи в его квартире. Это первый выходной за все время, что Кобблпот проводит у него; ясное воскресенье.
- У меня же сегодня…черт с этим. Что на тебе? Просто ужас. – Джим сначала проверяет, вода ли в его бокале, хотя это все равно. Дальше он начинает рассматривать вещи в комнате, чтобы одеть что-нибудь, и потянувшись, добирается до черных брюк. Освальд тонет в кресле, и когда Джим подходит, то скалится – солнце в высоком окне спальни отражается на огромных солнцезащитных очках, которые он одевает киношным жестом.
- Приходилось работать под прикрытием? – он спрашивает, стягивая очки на переносицу, и скрещивает ноги в светлых джинсах, проваливаясь в кресло сильней. Он похож на Роберта Смита, потому что без старомодных галстуков перестает быть собой. Нет. Потому что он напевает Just like heaven. Нет, Джим слышал только кавер AFI.
- Я и так в долгу у тебя, но не представляешь как мне нужно в мой ресторан.
Джим наклоняется перед ним, чтобы собрать бокалы и поставить на поднос. Когда он выходит из комнаты, Освальд срывается следом.
- Одна прогулка, и больше не побеспокою тебя неделю! Вообще обещаю скоро убраться отсюда!
- У меня на сегодня свои планы. Ты сорвешь мне день. Один день без ружья.
- Никаких перестрелок! – Освальд оживленно вглядывается в город. – Посмотри на меня, нож некуда положить.
В доказательство он поворачивается кругом: какая-то подростковая комедия, рядом с ним идти будет позорно, мог бы ещё найти леопардовую шубу, вот зачем он наконец выходит, - но Гордон молчит, и если он согласится, если потом можно будет отволочь Освальда в какой-нибудь гей бар и бросить там. Об этом он тоже не высказывается.
Несмотря на то, что ему обещали, Гордону приходится укрываться от шестерок Марони, пока не удается освободить второго водителя из какой-то пожарной тачки. Кобблпот остается без ножа и без Джима, первый раз за неделю ступив на улицу, он слишком жадно смотрел на город из окон, в этом уже можно было углядеть его будущее.
Еще несколько дней, потом около месяца, затем, может быть, еще неделю – и Джим забудет кто занимал его диван, падал с грохотом посреди ночи, лежал в его ванной и в креслах, - с исчезновением деталей, будет легче держаться дальше.
Освальд явился этой же ночью, полуживой от какого-то животного страха, и рассказал все, кроме того, где нашел автомат, но собственный рассказ поглощал его. В конце концов, Джим перестал испытывать даже отстраненное недовольство жестокостью. Слишком непонятным был успех Освальда, неожиданным, он грубо сводился им к выигрышу в партию шахмат, и это оказалось невыносимо. Они и так постоянно допекали друг друга и слова о дружбе, сказанные давно, были сложными и ни черта не объясняли. Джим знал, что если прямо сейчас пристегнет Освальда наручниками к батарее, ему позволят – это осознание было восхитительным, ещё от того, что сдержаться ему было нетрудно.
Он весь трясся когда проходил в ванную, не смог закрыть замок на двери, и пару раз у него точно выпал из рук гель для душа, но Джим не слышал, чтобы он ругался. Раны и царапины покрывали большую часть его кожи, включая скрытую одеждой, и они сидели час, дезинфицируя, клея пластыри и бинты. Освальду хотелось провалиться прочь, чтобы Джим не видел его без одежды, в то время, как сам Джим представлялся ему образцом мужества из палаты мер и весов, меньше всего он считал себя сколько-нибудь…сносным. Это было так на самом деле – Освальд объективно не обладал ни силой, ни видимостью силы, успех и радость делали его нездорово злорадным, потому что он прекрасно знал, каково терпеть потери. И несмотря на то, что Освальд обладал талантом нравится людям, ни один не заблуждался настолько, чтобы быть по-настоящему им очарованным.
Джим Гордон отличался от каждого в Готэме, он был способен на любую необъяснимую вещь, поэтому Освальд предложил ему дружбу, и это было невыносимо, что он принял её, и было что-то
Дурное
Освальд домыслил это, когда оказался сидящим у него на коленях, пока Джим проводил ватой по царапинам на шее, а его рука оказалась на бедре Освальда. Страх сменился отчаянием, затем злостью. Последний честный коп, блять. Он почти задохнулся от мысли, как можно было выиграть у него в коварности. Джим принялся за порезы на лице, и Освальду пришлось опуститься ниже, но это было лучше, чем когда приходилось опускать голову на его плечи.
Он смотрел через руки Джима, пытаясь придать своему лицу ничего не понимающее выражение.
- Мне больно, - наконец сказал Освальд, - долго еще?
Пальцы Джима оставили синяк на его ноге. Темный след его руки оказался виден, когда Освальд смог встать. Он не понимал, чем заслужил это предупреждение, ведь Джим успел уйти, и очевидно, что это была не ловушка.
- Я что-то сделал? – Освальд повернулся к нему, не поднимая головы, - должно быть, я перепутал и случайно задел тебя, может мне следует извиниться?
- Господи, Освальд, я не знаю, как с тобой обращаться, я понятия не имею, как тебе нравится!
- Мне это вообще не нравится. Мне это не подходит.
- Ладно, - Джим поймал его руку, - я просто фантазирую, что ты зовешь меня своим другом?
Освальд возвращается к нему, почти крича.
- Нет, конечно! Ты мой единственный друг, Джеймс! За все это время, всю мою жизнь, у меня не было друзей.
Он почти понимает, - видит Джим, - шаг до правды, что с того, если они играют словами. Это одно и то же.
Когда Освальд подходит вплотную к нему, Джим встает, и подводит его к дивану. Освальд снова оказывается на его коленях, сухое полотенце слабо держится на нем. Свет начинает пробиваться через ночь и вид из этой комнаты самый подходящий для восхода. Они не выглядят ни гротескно, ни пошло. Больше всего в этом необыкновенности, не смотря на то, что Джим не невинен, и Освальд не невинен во всех смыслах, кроме этого. Если бы он посчитал себя заинтересованным, он бы не нашел никого лучше.
- Почему нет? – он расстегивает рубашку Джима, и говорит со своими трепещущими пальцами, - Ты просто удивительный, я не встречал людей, бесстрашных не от простого безрассудства. У тебя совсем нет вкуса, конечно, но если посмотреть на Барбару…
- Тебе придется замолчать.
Когда их губы соприкасаются, он действительно замолкает. Он просто чудовище, разве он не знает, но Джим раздевает его и Освальду приходится соскользнуть на диван и закрыть себе глаза, чтобы не видеть, как Джим снимает одежду. Он хочет помочь, и когда Джим видит его руку на своем ремне, он позволяет ему и перестает делать это сам. Освальд смотрит в сторону, а не на то, как расстегивает ремень и молнию. Дальше он думает снова перестать быть собой, но неожиданно Джим предотвращает это решение. Его руки становятся нежными и…да, слишком привычными к тому, чтобы прикасаться очень правильно и приятно, заставляя Освальда думать медленнее. Если бы Джим поймал его взгляд, то все закончилось бы очень быстро.
- Прости, - говорит Джим и подносит руку к его губам, Освальд прикусывает его палец, но потом целует в открытую ладонь. Джим смотрит на него так, будто Освальд говорит на пушту.
- Ты хотел, чтобы я совсем молчал? Разве это возможно, - он широко улыбается, и с лица пропадает испуг от непонимания.
Джим ужасно старается не делать то же лицо, каким реагирует на все невыносимые выходки, он проводит ладонями по его бедрам и разводит их шире, Освальд легко подается навстречу и они ложатся близко, перепутав ноги и руки, черные пряди, как перья, лезут Освальду в лицо. Настоящий, глубокий поцелуй становится борьбой, и Джим поддается, Освальд нависает над ним, он не думает даже о том, что не знает, что делать дальше и угадывает, просто невероятно, как нужно прикасаться, хотя откуда ему может быть известно. Он закрывает глаза, словно от боли, и он знает, что это закончится, они отпустят друг друга, может, один убьет другого - это от чего-то делает все чувства еще сильнее.
Джим будет врать ему, что они друзья, пока не увидит, что Освальд готов покинуть его квартиру, и тогда сразу же перестанет.

@темы: gotham