Hornblower power
got a light, handsome?
сен-жюст умирает один на баррикаде, хотя их там почти сотня, раненых и здоровых, плечом к плечу. Для того промежутка времени под дулом ружей, просто невозможно, чтобы ещё кто-нибудь существовал по его сторону. «Когда я умру – сен-жюст говорит себе, - люди закроют глаза от отвращения, насколько я буду уродлив. проигравшим». Это немного, на секунду колеблет его. Потом он выпрямляется и становится выше, чем был, и до сих пор усталость не могла заставить его утомленно склонить голову. Его не окликают, но (возможно ли у изнурения такое сочувствие?) знакомый голос раздается в ушах сен-жюста – не крик, не наставление, даже не слова из букв – слышит он только вопросительную интонацию, и узнает.
максимильян будит его, весь белый от страха, лицо его, сжатый в руке стакан, он ставит перед сен-жюстом воду, понемногу отходит от него и тихо выдыхает в соединенные ладони. антуан тянет одеяло обратно на кровать и накрывает им ноги, кожа на его плечах, руках, шее покрасневшая, как после бега. Он принимается думать, только открывая глаза, робеспьер начинает мерить шагами комнату. Он бы никогда не стал этим шутить над ним, и сперва робеспьер так и выглядел, будто вызвать сен-жюсту врача - первый пункт в его способах борьбы с ночными видениями, то, что ни в одном госпитале не помогут ему, антуану пришлось соврать. До максимильяна революция была в представлении светлого торжества, свободы, где его приветственно встречали как знамение, но теперь, когда закатившееся солнце меняло цвет, народ показывал ему свое грозное от ненависти лицо. От того, что понять их было трудно, и упорствовать в борьбе с собой не легче, не становилось страшно. сен-жюст почти каждый день заново и удивлялся, и радовался тому, что он может говорить с робеспьером легко и долго, пока не рискует ему надоесть. У максимильяна даже в мыслях нет, что такое возможно.
Откуда он знает про баррикады. Оба они не покидают большой квартиры, переходя из спальни в спальню, не отсчитывают время, у них есть газеты, шкафы с одеждой, потому что антуан не помнил, в чем оставлял набросок главы, бумага и чернила, и целыми утрами они упражняются в рисовании профиля друг друга перед окном на восток. Из под руки робеспьера это набросок античного слепка, классика, верные линии без ненужных штрихов – он даже скорее говорит о нем самом, у сен-жюста к письму совсем неприучены пальцы, а ум. Его беспорядочные штрихи только к началу третьего часа складываются в изображение – максимильяна в нем не узнать, но он – то, что только и составляют эти рисунки.
робеспьер наконец перестает глухо смеяться над шутками, и это самый хороший знак, сдержанность, сен-жюст видит или хочет чтоб так было, - естественней чем реакция в благодарность, которой он не испытывает. Они обмениваются рукопожатиями, расходясь в коридоре, и это больше нисколько не напоминает формальный жест – прохладные пальцы их мягко переплетаются, когда максимильян повторяет что-нибудь, чтобы не размыкать рук. сен-жюст утверждает, ему хорошо спится после мысленных экскурсий в прошлое, он оглядывается на себя и поправляется – хорошо засыпать, по меньшей мере.
Оркестр в центре Парижа застает их врасплох, ночью, не открывая окон, не притворяясь попытками оторваться от разговора, когда величественный грохот нового гимна задает тон мыслям и словам, сен-жюст наконец спасен от дурного сна, уже успевшего разогнать в нем кровь, румянец с его лица хорошо если сойдет к утру. робеспьер видит, как сен-жюст не пугается даже самого себя, и он доволен, как старик, и восхищен, до какого-то страшного преклонения, от какого отвернулся бы любой воин демократии, но понятное человеку. Он отвергает тиранию во свободу каждого, кто желает самостоятельно распорядиться сердцем.

@темы: nation de la domination